— В чем дело? — спросила она мужа совершенно истомленным голосом.

Леон не ответил. Он смотрел вокруг себя на опустевший зал, на печальное поле поражения… Оставалось всего десятка два слушателей, и то самого малообещающего сорта. Минутная стрелка стенных часов была уже близка к одиннадцати.

— Это проигранная битва, — сказал он и, достав кошелек, вывернул его содержимое. — Три франка семьдесят пять! — воскликнул он. — Надо четыре франка за гостиницу и шесть на железную дорогу, а на лотерею не остается времени! .. Эльвира, это наше Ватерлоо.

Он сел и с отчаянием запустил руки в свои кудри.

— О, проклятый комиссар! Проклятый полицейский! — крикнул он вне себя.

— Соберем вещи и уйдем отсюда, — сказала Эльвира. — Можно бы еще спеть что-нибудь, но во всем зале не будет сбора и на полфранка.

— «Полфранка»?! — возопил Леон. — Полтысячи чертей им! Здесь нет ни одной человеческой души! Только собаки, свиньи и комиссары! Моли Бога, чтобы мы благополучно добрались до постели.

— Ну что ты выдумываешь! — воскликнула Эльвира, но сама невольно вздрогнула.

Они быстро начали укладываться. Коробки с табаком, чубуки, три картонных листа с цифрами, предназначенные для «беспроигрышной» лотереи, если бы она состоялась, — все это было увязано вместе с ножами в один узел; гитару заточили в ее старый футляр. Эльвира накинула тоненькую шаль на голые руки и плечи, и артисты направились к гостинице «Черная голова».

На городских часах пробило одиннадцать, когда они переходили базарную площадь. Осенняя ночь была черная, но мягкая; по дороге они не встретили ни одного прохожего.

— Все это прекрасно, — сказал Леон, — но у меня какое-то скверное предчувствие. Ночь еще не прошла…

ГЛАВА IV