Комиссар если не первый, то и не из последних почувствовал влияние музыки. Он шумно подскочил к окну вне себя от бешенства и, высунувшись вперед, стал отчаянно жестикулировать руками и кричать как сумасшедший. Кисточка его белого ночного колпака непрерывно болталась вперед-назад и вправо-влево, рот раскрывался до рекордных размеров, голос рычал и хрипел. Ясно было, что, продолжись еще серенада, его хватила бы кондрашка.

Я стесняюсь передавать содержание выкриков комиссара. Он коснулся множества вопросов, слишком серьезных и острых для такого мирного повествователя, как я. Хотя комиссар издавна был всем известен как скорый и громкий на язык, но в описываемый ночной час он так превзошел себя, что одна старая девственница, которая также поднялась с постели и подбежала к окну, тотчас была вынуждена поспешно его захлопнуть из-за крылатых выражений начальника городской полиции.

Услышав голос комиссара, Леон прекратил серенаду и попытался ему объяснить, в чем дело, но в ответ слышались только угрозы ареста.

— Вот погоди! Дай только спуститься вниз! — кричал комиссар.

— А ну, ну! — отвечал Леон. — Спускайтесь!

— Вот только не хочу!

— Не смеете!

Комиссар захлопнул окно.

— Все пропало! — воскликнул Леон. — Серенада, кажется, и горожанам не понравилась. У этого мужичья нет ни капли юмора.

— Уйдем скорее отсюда! — промолвила, содрогаясь, Эльвира. — Я их всех разглядела, кто у окон стоял. Такие грубые, злые лица… — И, давая выход своим чувствам, она крикнула несколько раз на зрителей, стоявших еще со свечами в окнах. — Скоты! Скоты! Скоты!

— Ну, теперь давай удирать! Заварили мы кашу! — воскликнул Леон. — И, схватив гитару в одну руку и узел с вещами в другую, он показал Эльвире пример поспешного отступления.

ГЛАВА V